ДОМ НА НИКОЛИНОЙ ГОРЕ

На одном из высоких и обрывистых, поросших лесом склонов Николиной Горы — как известно, это одно из самых элитарных подмосковных дачных мест, — если ехать в сторону Звенигорода, в глубине довольно обширного участка стоит старый деревянный дом с террасой и мезонином. Этот дом связан почти с пятнадцатилетним периодом жизни В.В. Вересаева, который бывал здесь и жил преимущественно в летние месяцы с 1931 по 1945 год, исключая недолгое пребывание в эвакуации в Тбилиси во время войны.

Вересаев скоропостижно скончался в возрасте 78 лет 2 июня 1945 года на своей московской квартире в Шубинском переулке возле Смоленской площади — прилёг после обеда отдохнуть и не проснулся, — а совсем незадолго перед этим он был на своей даче и занимался переводом поэмы Гесиода «Работы и дни», оставшимся незаконченным.

До постройки дачи на Николиной Горе Вересаеву принадлежал участок земли и небольшой дом в крымском Коктебеле неподалёку от знаменитого дома М.А. Волошина, с которым он состоял в отношениях давнего доброго знакомства. О Коктебеле на Николиной Горе напоминают растущие здесь вечнозелёные туи, привезённые из Крыма друзьями писателя в качестве подарка к 50-летию его литературной деятельности в 1936 году. Есть здесь и две голубые ели, посаженные самим Вересаевым. Большой полосной участок вокруг дачи также во всём связан с памятью Вересаева — так, у обрыва над Москвой-рекой стоит скамейка под названием «У восьми берёз», где он часто сиживал в жаркие летние дни. А в одной из заросших аллей — другая, уже полуистлевшая от времени скамейка, которая называется «У трёх сестёр». И вообще вересаевская дача очень напоминает помещичью усадьбу средней чеховской эпохи, несмотря на то, что мимо забора каждое мгновение проносятся джипы и «мерседесы».

Об этой усадьбе ещё совсем недавно увлечённо и подробно рассказывал посетителям и гостям никологорского дома ныне покойный Евгений Андреевич Зайончковский, унаследовавший дачу от своей жены В.М. Нольде, племянницы Вересаева. И устроил в ней в 1992 году нечто вроде музея на общественных началах, принимая в летнее время посетителей, а также проводя Вересаевские чтения, на которые всегда съезжалось и собиралось много народу. Чтения эти, несмотря на то, что их устроитель и главный участник по специальности был технарём, всё же имели достаточно высокий и добротный профессиональный уровень. В основном благодаря усилиям Е.А. Зайончковского никологорская дача Вересаева стала местом, где очень живо и зримо представляешь себе Вересаева-писателя и человека — уравновешенного, трезвого медика, несколько, быть может, ортодоксального, глубоко интеллигентного и порядочного в старинном, мы бы сказали, смысле этого слова.

Время, которое предшествовало тому, когда Вересаев стал никологорским дачником, в писательской биографии Вересаева было отмечено тем, что вскоре после шумного успеха его романа «В тупике», выдержавшего поначалу много изданий, а затем изъятого из продажи и библиотек и совершенно запрещённого, Вересаев, по его собственным словам, «махнул рукой» на художественное творчество и стал заниматься только пушкинистикой, мемуарами и переводами древнегреческих поэтов — к беллетристике стал обращаться чрезвычайно редко.

Во время пребывания на Николиной Горе Вересаев работал над книгой «Гоголь в жизни» и в особенности над «Спутниками Пушкина», во многом явившимися продолжением знаменитого «Пушкина в жизни». В преддверии и во время празднования пушкинской годовщины 1937 года Вересаеву пришлось выдержать, не будет преувеличением сказать, прямо-таки обстрел критических нападок, иногда очень грубых и беспардонных, на свои книги и работы о Пушкине. Особенно резкой была полемика Вересаева в это время с одним из ведущих официальных пушкинистов эпохи профессором Д.Д. Благим, который считал, что Вересаев только и делает, что занимается «деидеологизацией» Пушкина и, главным образом, смакует всевозможные остро пахнущие подробности и детали его частной жизни. Впоследствии, как мне рассказывал Е.А. Зайончковский, Д.Д. Благой во многом пересмотрел отношение к Вересаеву-пушкинисту и высказался о необходимости переиздания «Пушкина в жизни», ставшего давно к тому времени книжным антиквариатом.

В никологорском доме Вересаев работал также над книгой «Воспоминания» — несомненно, одной из лучших мемуарных книг первой половины XX столетия. Здесь были написаны многие из «Невыдуманных рассказов о прошлом», в которых попадаются и никологорские реалии. Наблюдения над жизнью Николиной Горы и окрестностей, впечатления зоркого и остро наблюдательного писателя во многом послужили Вересаеву материалом для создания произведений о новой советской действительности, новых советских людях, прежде всего о молодёжи, которые, правда, сравнительно мало ему удались и не могут быть отнесены к числу его лучших произведений. Быть может, помимо прочих причин Вересаев уже чувствовал некоторую исчерпанность свою как писателя-беллетриста и всегда в этом качестве являвшегося хоть и хорошим, добротным, но вторым, всё-таки вторым рядом. Речь идёт о романе «Сёстры» (1933) и написанных вскоре, в ту же пору, рассказах «Исанка» и «Болезнь Марины» и их несколько подчёркнутыми эротическими мотивами. Вересаевская художественная философия «живой жизни», блестяще в своё время изложенная им в книге о Достоевском и Толстом «Живая жизнь», написанной в предреволюционные годы, дала здесь не слишком высокохудожественный результат.

Обо всём этом, как и о всей жизни Вересаева от гимназических и студенческих лет до старости, рассказывают в доме его вещи — письменный стол, копии рукописей, фотографии (на одной из которых он снят вместе со своим сверстником Леонидом Андреевым), изобразительные материалы, издания книг. Из личных вещей Вересаева здесь можно видеть его шляпу, поношенное летнее пальто, старомодные ботинки с калошами, столовый прибор. И несмотря на то, что существует открытый в том же 1992 году к 125-летию со дня рождения Вересаева более фундаментальный и более официальный музей Вересаева в его родном городе — Туле, никологорский музей по праву можно считать вторым по значению — он только более камерный, домашний, можно сказать, даже интимный в определённом смысле. Характерно, что как бы зерном всей экспозиции музея, пусть несколько клочковатой и фрагментарной, стали слова Вересаева, записанные им в 18-летнем возрасте в неопубликованном юношеском дневнике: «Лжи не будет. Я научился не жалеть себя» — и это во многом основополагающая заповедь всей жизни и всей литературной деятельности Вересаева. Обстановка в доме исключительно проста и ничем не похожа на жилища знаменитых людей, как это обыкновенно принято себе представлять. В этом, несомненно, сказался тот стиль жизни, та нравственная ориентация, выразившиеся прежде всего в предельном самоограничении в быту, которые были выработаны Вересаевым ещё в молодости. В связи с этим Е.А. Зайончковский вспоминал о таком курьёзном случае: пришедшая к Вересаеву наниматься в домработницы женщина-крестьянка из соседней деревни Иславское, войдя в дом и придирчиво осмотрев его, тут же отказалась от места, презрительно махнув рукой и сказав: «Беднота!»

Он же свидетельствовал о том, что в разные годы окрестные жители и дачники не раз обращались к Вересаеву как к врачу. Так, однажды писателю пришлось сделать при помощи перочинного ножа, прокалённого на спиртовке, и безо всякого наркоза операцию трахеотомии заболевшему дифтерией мальчику, задыхавшемуся от дифтеритной плёнки.

Дом Вересаева не был открытым. Он был сдержанным, достаточно замкнутым и даже холодноватым человеком, общался с людьми в большой мере избирательно. Особенно это относилось к «братьям-писателям». Это был не тот дом, куда можно было забрести в любое время «на огонёк». В гостях у Вересаева могли быть лишь те люди, кому он полностью доверял и симпатизировал, или же это были приходившие точно по делу — Вересаев дорожил своим временем. Это были В.И. Качалов, дача которого находилась почти напротив, Вл.И. Немирович-Данченко, наркомздрав И.А. Семашко, а также его товарищ по медицинскому факультету Дерптского университета, также никологорский дачник хирург Н.И. Бурденко. Однажды по какому-то делу, связанному с Союзом писателей, приезжал к Вересаеву А.А. Фадеев, очаровавший обитателей дома своей весёлостью, добродушным смехом и обаянием. Бывал в никологорском доме автор известного романа «Пушкин в изгнании» И.А. Новиков, с которым Вересаева связывала прежде всего беззаветная любовь к Пушкину. Сохранилась старинная чайная чашка, из которой Новиков всегда пил чай, бывая в гостях на Николиной Горе. А вот А.С. Серафимовича, которого Вересаев буквально не выносил ещё со времён телешовской «Среды», он категорически отказался пустить на порог, когда тот намеревался посетить его по какому-то делу. Однако особым и, пожалуй, наиболее дорогим гостем на Николиной Горе был М.А. Булгаков, которого Вересаев очень любил и как писателя, и как человека, высоко ценил его редкий талант, не раз протягивал ему в трудные моменты руку помощи. И даже старался помочь ему как врач, когда Булгаков был болен тяжёлой неврастенией. (Примерно так же Вересаев пытался воздействовать психотерапевтическими приёмами в 1906 году на Л.Андреева, когда тот находился в состоянии депрессии после безвременной и трагической смерти жены.)
Это подтверждается следующими словами из письма М.А. Булгакова к Вересаеву: «Наши встречи, беседы, вы, Викентий Викентьевич, так дороги и интересны. А об этом кабинете сохраню самые лучшие воспоминания. Я становился спокойнее в нём. <...> Наши встречи облегчали меня».

Булгакова в никологорском доме помнит старинное кресло в кабинете хозяина, стоящее подле письменного стола. Именно в этом кресле, как вспоминал Е.А. Зайончковский, Булгаков обычно сидел, ведя долгие разговоры с Вересаевым, особенно в период 1934 — 1935 годов, во время их совместной (но, как известно, не состоявшейся, в конечном счёте) работы над пьесой о последних днях жизни Пушкина. Об этом свидетельствует неоднократно публиковавшаяся в разных изданиях переписка писателей.

Поэтому совершенно естествен интерес к этому дому самых разных слоёв публики — от сотрудников Института мировой литературы до школьников и даже простых, малообразованных людей — автору этих строк не раз приходилось убеждаться в этом. И после смерти основателя и хранителя музея его непременно следует сохранить, несмотря ни на что, — в этом наше глубокое убеждение.

Александр РУДНЕВ    Информация с сайта:    http://www.litrossia.ru            Архив : №35. 02.09.2005